Неточные совпадения
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну,
уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки;
коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да
уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
— Да за что же припекут,
коли я не брала и в руки четвертки?
Уж скорее другой какой бабьей слабостью, а воровством меня еще никто не попрекал.
— Такой приказ, так
уж, видно, следует, — сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге!
уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
— Да
уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и вперед не забывать:
коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
— Да полно, Вулич! — закричал кто-то, —
уж, верно, заряжен,
коли в головах висел; что за охота шутить!..
— Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?..
Коли пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч; так и скажи…
уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
— Побойся Бога! Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну,
уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь!
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так
коли они крикнут по-своему, быки всё ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку.
Уж я их знаю, меня не проведут!
— Да как же мог ты выйти,
коли не в бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем вышел? Для чего?.. И почему именно тайком? Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я
уж прямо тебе говорю!
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть!
Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал!
Уж нарочно, что ль, он аль
уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
— Эк ведь комиссия! Ну,
уж комиссия же с вами, — вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. — Да и к чему вам знать, к чему вам так много знать,
коли вас еще и не начинали беспокоить нисколько! Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь в руки! И зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из каких причин? А? хе-хе-хе!
— Стало быть, я с ним приятель большой…
коли знаю, — продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее лицо, точно
уже был не в силах отвести глаз, — он Лизавету эту… убить не хотел… Он ее… убил нечаянно… Он старуху убить хотел… когда она была одна… и пришел… А тут вошла Лизавета… Он тут… и ее убил.
Коли сделали такой шаг, так
уж крепитесь.
начала было она петь… — Но нет, лучше
уж «Cinq sous»! Ну,
Коля, ручки в боки, поскорей, а ты, Леня, тоже вертись в противоположную сторону, а мы с Полечкой будем подпевать и подхлопывать!
Видишь, я тогда все себя спрашивал: зачем я так глуп, что если другие глупы и
коли я знаю
уж наверно, что они глупы, то сам не хочу быть умнее?
— О, как же, умеем! Давно
уже; я как
уж большая, то молюсь сама про себя, а
Коля с Лидочкой вместе с мамашей вслух; сперва «Богородицу» прочитают, а потом еще одну молитву: «Боже, спаси и благослови сестрицу Соню», а потом еще: «Боже, прости и благослови нашего другого папашу», потому что наш старший папаша
уже умер, а этот ведь нам другой, а мы и об том тоже молимся.
— Ну, ну! входите
уж,
коли хотите; я здесь! — крикнул он из окна.
— И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом,
уж на лестнице, — что давеча нас, меня и доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет,
коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает над собой…
Буду здесь, и не смыкаю глазу
Хоть до утра.
Уж коли горе пить,
Так лучше сразу,
Чем медлить, — а беды медленьем не избыть.
Дверь отворяется.
Сергей Сергеич, нет!
Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы да сжечь.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но
коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете, что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь
уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
— А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают,
уж и не человек,
коли жид.
— Так вот что, панове-братове, случилось в эту ночь. Вот до чего довел хмель! Вот какое поруганье оказал нам неприятель! У вас, видно,
уже такое заведение:
коли позволишь удвоить порцию, так вы готовы так натянуться, что враг Христова воинства не только снимет с вас шаровары, но в самое лицо вам начихает, так вы того не услышите.
Все засмеялись козаки. И долго многие из них еще покачивали головою, говоря: «Ну
уж Попович!
Уж коли кому закрутит слово, так только ну…» Да
уж и не сказали козаки, что такое «ну».
Тарас
уже видел то по движенью и шуму в городе и расторопно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, — род битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум куреням повелел забраться в засаду: убил часть поля острыми
кольями, изломанным оружием, обломками копьев, чтобы при случае нагнать туда неприятельскую конницу.
— Вот,
коли будете писать, так
уж кстати извольте и счеты поверить: надо деньги заплатить.
—
Уж коли я ничего не делаю… — заговорил Захар обиженным голосом, — стараюсь, жизни не жалею! И пыль-то стираю, и мету-то почти каждый день…
—
Коли ругается, так лучше, — продолжал тот, — чем пуще ругается, тем лучше: по крайности, не прибьет,
коли ругается. А вот как я жил у одного: ты еще не знаешь — за что, а
уж он, смотришь, за волосы держит тебя.
— А вот я посмотрю, как ты не переедешь. Нет,
уж коли спросил совета, так слушайся, что говорят.
С ребятами, с дево́чками
Сдружился, бродит по лесу…
Недаром он бродил!
«
Коли платить не можете,
Работайте!» — А в чем твоя
Работа? — «Окопать
Канавками желательно
Болото…» Окопали мы…
«Теперь рубите лес…»
— Ну, хорошо! — Рубили мы,
А немчура показывал,
Где надобно рубить.
Глядим: выходит просека!
Как просеку прочистили,
К болоту поперечины
Велел по ней возить.
Ну, словом: спохватились мы,
Как
уж дорогу сделали,
Что немец нас поймал!
—
Коли всем миром велено:
«Бей!» — стало, есть за что! —
Прикрикнул Влас на странников. —
Не ветрогоны тисковцы,
Давно ли там десятого
Пороли?.. Не до шуток им.
Гнусь-человек! — Не бить его,
Так
уж кого и бить?
Не нам одним наказано:
От Тискова по Волге-то
Тут деревень четырнадцать, —
Чай, через все четырнадцать
Прогнали, как сквозь строй...
— Ты огорчаешь давно
уже огорченное сердце естественною казнию, — говорил старец, — не ведал я, что мог тебя обидеть, не приемля на вред послужить могущего подаяния; прости мне мой грех, но дай мне,
коли хочешь мне что дать, дай, что может мне быть полезно…
Когда Левин повернулся к нему, он был
уже далеко. Но выстрел достал его. Пролетев шагов двадцать, второй дупель поднялся кверху
колом и кубарем, как брошенный мячик, тяжело упал на сухое место.
— Да
уж вы как ни делайте, он
коли лентяй, так всё будет чрез пень колоду валить. Если совесть есть, будет работать, а нет — ничего не сделаешь.
— А я, напротив, уверен, что я прав, — возразил Аркадий. — И к чему ты притворяешься?
Уж коли на то пошло, разве ты сам не для нее сюда приехал?
У Катерины Сергеевны родился сын
Коля, а Митя
уже бегает молодцом и болтает речисто.
— Я Николая Петровича одного на свете люблю и век любить буду! — проговорила с внезапною силой Фенечка, между тем как рыданья так и поднимали ее горло, — а что вы видели, так я на Страшном суде скажу, что вины моей в том нет и не было, и
уж лучше мне умереть сейчас,
коли меня в таком деле подозревать могут, что я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем…
— Может быть; тебе со стороны видней.
Коли может женщина получасовую беседу поддержать, это
уж знак хороший. А я все-таки уеду.
— Эх, голубчик, чего ты убиваешься? Али наших сестер цыганок не ведаешь? Нрав наш таков, обычай.
Коли завелась тоска-разлучница, отзывает душеньку во чужу-дальню сторонушку — где
уж тут оставаться? Ты Машу свою помни — другой такой подруги тебе не найти — и я тебя не забуду, сокола моего; а жизнь наша с тобой кончена!
— А что будешь делать с размежеваньем? — отвечал мне Мардарий Аполлоныч. — У меня это размежевание вот где сидит. (Он указал на свой затылок.) И никакой пользы я от этого размежевания не предвижу. А что я конопляники у них отнял и сажалки, что ли, там у них не выкопал, —
уж про это, батюшка, я сам знаю. Я человек простой, по-старому поступаю. По-моему:
коли барин — так барин, а
коли мужик — так мужик… Вот что.
— Еще божитесь! Да
уж коли на то пошло, скажите: ну, не боитесь вы Бога! Ну, за что вы бедной девке жить не даете? Что вам надобно от нее?
Сердцем его тоже Господь наделил добрейшим: плакал он и восторгался легко; сверх того пылал бескорыстной страстью к искусству, и
уж подлинно бескорыстной, потому что именно в искусстве г. Беневоленский,
коли правду сказать, решительно ничего не смыслил.
— Нет, батюшка, не прогневайся:
уж коли со двора долой — кончено. Прежде бы изволил смотреть.
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета:
коли отец вор, то и сын вор;
уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
— Да знаете, — нерешительно сказал слабенький голосок. —
Уже коли через двадцать лет убиенного царя вспомнили, ну — иди каждый в свой приходский храм, панихиду служи, что ли…
Самгин вышел на крыльцо, оглянулся, прислушался, — пустынно и тихо, только где-то во дворе
колют дрова. День
уже догорал, в небе расположились полосы красных облаков, точно гигантская лестница от горизонта к зениту. Это напоминало безлюдную площадь и фигуру Дьякона, в красных лохмотьях крови на мостовой вокруг него.
Она стала угловатой, на плечах и бедрах ее высунулись кости, и хотя
уже резко обозначились груди, но они были острые, как локти, и неприятно
кололи глаза Клима; заострился нос, потемнели густые и строгие брови, а вспухшие губы стали волнующе яркими.
— Зря ты, Клим Иванович, ежа предо мной изображаешь, — иголочки твои не страшные, не
колют. И напрасно ты возжигаешь огонь разума в сердце твоем, — сердце у тебя не горит, а — сохнет. Затрепал ты себя — анализами, что ли, не знаю
уж чем! Но вот что я знаю: критически мыслящая личность Дмитрия Писарева, давно
уже лишняя в жизни, вышла из моды, — критика выродилась в навязчивую привычку ума и — только.
— Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я тебя пустил одного! Да этого и во сне не проси.
Коли ты
уж решился ехать, то я хоть пешком да пойду за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану.